zip.org.ua

Девятый день после кончины А.И. Солженицына. Своими воспоминаниями о писателе с порталом Патриархия.ru поделился протоиерей Николай Чернышёв, клирик храма в честь святителя Николая в Кленниках, на протяжении нескольких последних лет бывший духовником семьи Солженицыных.

– Александра Исаевича Солженицына провожали в последний путь в соответствии с православной традицией. Скажите, пожалуйста, каков был путь писателя к вере?

– Я бы хотел отослать к книге Людмилы Сараскиной, посвященной Александру Солженицыну, которая недавно вышла в серии “Жизнь замечательных людей”. В этой книге биография писателя описана наиболее полно и трезвенно.

Александр Исаевич рос в православной, глубоко верующей семье и с самого начала осознавал себя православным христианином. Это были годы воинствующего атеизма, поэтому в школе у него были проблемы с одноклассниками и учителями. Естественно, ни в пионерию, ни в комсомол он не вступал. Пионеры срывали с него крестик, но он каждый раз надевал его заново.

В то время в Ростовской области (Ростов-на-Дону), где родился и жил в то время писатель, один за другим закрывались храмы. К моменту его взросления в округе уже не осталось действующих храмов на сотни верст от Ростова. В то время идеи марксизма и ленинизма навязывались, как мы знаем, не просто активно, а агрессивно. В учебных заведениях было необходимо изучать “диамат”. Молодой человек, Саша Солженицын увлекся марксизмом, диалектическим материализмом, и это вошло в противоречие с его детским верованием. На неокрепшую душу было взвалено что-то непосильное. В то время многие под этой ношей ломались.

Как рассказывал Александр Исаевич, это был период мучительных сомнений, отвержения детских верований и боли. Он видел, что не было правды в том, что творилось вокруг него. Но теория, гладко выраженная в книгах, прельщала.

По-настоящему возвращение к Богу и переосмысление произошло даже не на фронте, а уже в лагерях, после войны. В эти самые тягостные моменты его жизни вспомнилась та “закваска”, которая была дана матерью, в семье. Поэтому нельзя говорить, что его приход к вере был резким и неожиданным. Вера передавалась в его семье из поколения в поколение, и она оказалась сильнее.

Ту перемену, которая произошла с Александром Исаевичем в лагерях, он описал в своем стихотворении 1952 года “Акафист”. В искренней, поэтической форме он рассказывает о той ломке, о том, что происходило в его душе в период этой перемены:

Да когда ж я так допуста, дочиста

Всё развеял из зёрен благих?

Ведь провел же и я отрочество

В светлом пении храмов Твоих!

Рассверкалась премудрость книжная,

Мой надменный пронзая мозг,

Тайны мира явились – постижными,

Жребий жизни – податлив как воск.

Кровь бурлила – и каждый выполоск

Иноцветно бурлил впереди, –

И, без грохота, тихо, рассыпалось

Зданье веры в моей груди.

Но пройдя между быти и небыти,

Упадав и держась на краю,

Я смотрю в благодарственном трепете

На прожитую жизнь мою.

Не рассудком моим, не желанием

Освящён её каждый излом –

Смысла Высшего ровным сиянием,

Объяснившимся мне лишь потом.

И теперь, возвращенной мерою

Надчерпнувши воды живой, –

Бог Вселенной! Я снова верую!

И с отрекшимся был Ты со мной…

– Сам Александр Исаевич говорил о себе, что он “не специалист в церковных вопросах”. Какие стороны церковной жизни его интересовали?

– Он, конечно, не был “церковным человеком” в том смысле, что не интересовался канонами церковными, строем богослужения, устройством той или иной внешней стороны церковной жизни. Это была жизнь души. Жизнь как молитва и как исполнение Евангелия. Но о чем он страдал и переживал, если говорить о сторонах жизни Русской Церкви, – так это о том, что Церковь находится в подавленном состоянии. Это для него было открыто, явно, обнажено и болезненно. Начиная богослужениями, все более и более становящихся непонятными и совершающимися отдельно от народа, и заканчивая все меньшим участием Церкви в жизни общества, в окормлении молодежи и людей старшего возраста. Его интересовало, как должна строиться жизнь Церкви в соответствии с Евангелием.

Его волновала проблема единства Церкви. Это то, о чем не может не болеть сердце верующего человека. Александром Исаевичем это было прочувствованно как личная боль. Он видел, что церковные разделения, конечно, сказываются и на обществе. Раскол XVII века он воспринимал как неизжитую проблему. Он относился чрезвычайно уважительно к старообрядцам, видел, как много правды и в них. И переживал, что нет настоящего единства, хотя каноническое общение соблюдено.

Все проблемы любых разделений в церковной жизни переживались Александром Исаевичем чрезвычайно болезненно.

– Сейчас многие вспоминают знаменитое “Великопостное письмо” писателя Патриарху Пимену (1972 г.) и говорят о том, что Солженицын ждал и требовал от Церкви более активного участия в жизни общества. Каковы были его взгляды на этот счет в конце жизни?

– Александр Исаевич сам был из тех людей, кто не мог молчать, его голос постоянно был слышен. И конечно, он был убежден в том, что слова Спасителя “Идите проповедуйте Евангелие всей твари” должны исполняться. Одно из его убеждений, его идея была в том, что Церковь, с одной стороны, безусловно, должна быть отделена от государства, но при этом ни в коем случае не отделена от общества.

Он считал, что это совсем другое, что это – прямо противоположные вещи. Неотделенность от общества должна проявляться все более и более. И здесь обнадеживающие перемены последних лет он не мог не видеть. Он с радостью и благодарностью воспринимал все позитивное, что происходит в России и в Церкви, но был далек от успокоенности, потому что за годы советской власти все общество стало искореженным и больным.

Он понимал, что если больной будет вести больного или хромой хромого, добра не жди. Та активность, к которой он призывал, та неотделенность от общества ни в коем случае не должны выражаться в насильственном, подавляющем строе мыслей и действий, привычных для советского времени.

Церковь, считал он, с одной стороны, призвана вести общество и более активно влиять на общественную жизнь, но это ни в коем случае в наши дни не должно выражаться в тех формах, которые были приняты в идеологической машине, которая ломала и корежила людей. Ситуация изменялась в последние годы. И он не мог не чувствовать новых опасностей.

Однажды его спросили о том, что он думает о той свободе, ради которой он боролся, как он относится к тому, что происходит. Он ответил одной чеканной фразой: “Свободы много, правды мало”. Эту опасность подмены он прекрасно чувствовал и поэтому был далек от успокоения.

Когда он вернулся на Родину и стал путешествовать по России, ему открылось все ее бедственное положение. И это касалось не только экономической стороны, но и ее духовного состояния.

Он, конечно, видел принципиальную разницу между тем, что было в 30-е, 50-е года, и сегодняшним положением вещей. Он не был диссидентом, который все время ко всему в конфронтации. Это не так. Есть люди, которые пытаются его таким представить. Но он таким не был. Всегда, несмотря на обнажение им вот этих ужасных ран общества, видна могучая жизнеутверждающая сила в том, что он писал и делал. В нем был позитивный, жизнеутверждающий и светлый настрой христианина.

– А.И. Солженицын был одним из выдающихся мыслителей прошлого века в России. Скажите, не возникало ли в его душе противоречия между разумом и религиозным чувством?

– Противоречие имело место в годы его юности, начиная со старших классов школы, во фронтовые годы. Это было время, когда все храмы были закрыты, и посоветоваться было не с кем, когда церковная жизнь была почти абсолютно уничтожена большевистской машиной репрессий. Тогда противоречие было. В лагерях началось именно возвращение к истокам веры, возрождение чувства ответственности за каждый шаг и каждое решение.

Конечно, Александр Исаевич был неоднозначным человеком. О нем будут спорить и должны спорить. С личностью такого масштаба и такой величины иначе и быть не может. Этот человек не просто повторял за кем-то заученные мысли, но шел к евангельской правде путем собственного поиска.

Святейший Патриарх в слове, которым он почтил Александра Исаевича на отпевании, процитировал евангельскую заповедь из Нагорной проповеди: “Блаженны изгнанные правды ради”. Это касается долгих и тягостных страниц жизни Александра Исаевича. Ко всей его жизни – от школьных лет до последних дней относятся также слова Спасителя: “Блаженны алчущие и жаждущие правды яко тии насытятся”. Конечно, мы делаем акцент на первой части этой фразы. Но я видел, что он испытывал блаженство и духовное насыщение, возможное в этой земной жизни, и радость в его последние дни приходила к нему за исполнение им своего призвания.

Он говорил: “Если бы я сам выстраивал свою жизнь по собственному плану, то она вся бы состояла из ужасных ошибок. Сейчас мне это видно. Но Господь все время поправлял и перестраивал мою жизнь, иногда незримым, иногда очевидным образом. Сейчас я вижу, что все сложилось так, что лучше и быть не могло”. Это слова глубоко верующего человека, благодарного Богу и принимающего с благодарностью все то, что Господь ему посылает.

– Можно ли было назвать Александра Исаевича прихожанином какого-либо храма? Часто ли он бывал в церкви?

– Когда мы познакомились с Александром Исаевичем, он уже болел и почти не выходил из дома. Когда семья Солженицыных вернулась в Россию, Александр Исаевич и Наталья Дмитриевна пришли к нам в храм, познакомились с духовенством и прихожанами. После этого Наталья Дмитриевна стала часто приезжать и просить приехать поисповедовать, пособоровать и причастить ее супруга в их доме в Троице-Лыково.

Такая наша форма общения была связана только с тем, что у Александра Исаевича уже не было сил и возможности самому приезжать на службы. Надо сказать, что я бывал у них регулярно, а не от случая к случаю.

– Какие у Вас как у священника и духовника останутся воспоминания об усопшем?

– Больше всего в нем поражала простота и безыскусственность. В их семье всегда царила удивительная нежность и забота друг о друге. Это тоже является проявлением его христианского отношения к близким, выстраивание дома малой Церкви. Вот это по-настоящему поражало. Безыскусственность, простота, чуткость, бережность, внимательное отношение – все это было свойственно Александру Исаевичу.

В то время, когда мы с ним познакомились, он задавал вопрос самому себе – вопрос, ответ на который раньше был для него очевиден: что надлежит ему делать. Он говорил: мне кажется, я исполнил все, мне кажется, что мое призвание исполнено; я не понимаю, зачем я оставлен. Все то, что считал для себя необходимым сказать и написать, – все сделано, все труды опубликованы. Что дальше? Дети выросли, он дал им настоящее воспитание, в семье присутствует устроенность, какой она должна быть. И в этой ситуации пришлось напомнить ему, что если оставляет Вас в этом мире Господь – значит, в этом есть некий смысл, и Вы, пожалуйста, молитесь об этом, о том, чтобы понять, зачем даровано это время. И потом, когда прошло некоторое время, он сказал: “Да, я понял, это время было дано мне для себя самого – не для работы внешней, но для всматривания в самого себя”.

Об этом он говорил в одном из своих интервью: старость дана человеку для того чтобы всмотреться в самого себя, чтобы оценивать, переосмысливать и все более строго относиться к каждому мигу своей жизни.

При этом подобные мысли были не бесплодным самокопанием, они служили основанием для посильного служения даже в последнее время. Будучи уже немощным человеком, он, тем не менее, не позволял себе никакой расслабленности или беспечности. Он строго планировал свое расписание до последнего времени. Вместе с таким строгим графиком работы он старался принимать людей. Многих и многих, совершенно из разных кругов. И старался не оставлять без ответа – в личной беседе или письменно – каждого, кто к нему обращался.

Его многие называли и называют сейчас затворником, говорят о том, что якобы он уединился и ни в чем не участвовал. Это не совсем так. К нему приходило множество людей, многие обращались за помощью.

То, что его отпевали по православному чину, не есть просто дань традиции. Это свидетельство того, что свою земную жизнь завершил человек, по-настоящему служивший Христу и Его Церкви.

Беседовала Мария Моисеева  http://www.religare.ru/2_56798.html

День девятый без Солженицына

Помню, правда помню, как в декабре 89-го года Андрей Дмитриевич Сахаров призвал страну и – обязательно – интеллигенцию провести ТРЕХчасовую всеобщую политическую забастовку. Работала я тогда в Институте молекулярной биологии, в лаборатории самого, что ни на есть классического интеллигента-академика – на забастовку не вышел ни один из его сотрудников. Кто-то все еще надеялся сделать карьеру здесь. Большая же часть – мозги, за копейки скупленные оптом Америкой – боялись, что им “зарубят” возможность уехать. Кто-то отговаривался начатым экспериментом…

Через два дня Сахарова не стало. Уверена: позор и стыд от того, насколько эта самая интеллигенция легко “забила” на просьбу своего кумира – сыграли не последнюю роль в скором уходе Андрея Дмитриевича.

Возможно, вернувшегося на родину Солженицына история с Сахаровым подготовила ко всевозможным сюрпризам в России, либо он просто оказался крепче духом. Однако, провал своего выступления в Государственной Думе 28 октября 1994 года Александр Исаевич перенес на удивление стойко. То самое выступление, когда перед несколькими (большинство депутатов проигнорировали это заседание) десятками заседателей стоял исполненный внутреннего достоинства человек, пытавшийся достучаться хоть до кого-нибудь. А они, глядя ему в лицо, в ответ громко переговаривались и шумно аплодировали, в надежде хлопками своими изгнать Нобелевского лауреата с трибуны.

С тех пор, как мне казалось, Солженицыну удалось дистанцироваться от любой возможности выйти на политическую арену страны. Ему, конечно, было, чем заняться, учитывая, что времени оставалось мало, а работы – непочатый край. И, наконец, его просто не стало.

Я не случайно употребляю слово “наконец”, потому что лично для меня смерть Александра Исаевича стала окончательным подтверждением диагноза: Россия морально деградировала настолько, что я плохо представляю себе, какая сила может ее разбудить.

Сегодня, в девятый день, я вернусь к его похоронам. Первое, что поразило – гражданская церемония. Прощаться с самым известным, самым великим, умнейшим человеком всего мира пришли ничтожные единицы сограждан. На следующий день я шла по липовой аллее к Донскому монстырю, и все удивлялась – где же тысячи скорбящих о потере россиян? Люди торопились на работу, кто-то выгуливал животных, громко обсуждая необходимость носить с собой пакетики для собачьих экскрементов…

А на отпевании была бы просто пустая церковь, если бы не несколько десятков родственников и настоящих друзей, сотни человек прессы и охраны первых лиц. Мы насчитали всего трех писателей – остальные покорно следовали заветам Шолохова гнобить Солженицына. Зато пришло несколько десятков мутных лиц, явно считающих себя околополитическими или общественными деятелями, публицистами – правда дальше места расположения камер они так и не двинулись, ни до собора, где отпевали “их друга и соратника”, ни – упаси Боже – до могилы они не дошли.

Когда стало ясно, что рядом с первыми лицами постоять не удастся, один из них громко произнес: “А зачем позже идти? Там уже неинтересно будет”.

И все это в то время, как политики и журналисты надрывались – “ушла эпоха”, “ушла часть истории”. Еще в 50 или больше изданиях я прочитала, что “сегодня природа плачет и скорбит вместе со всеми нами”. Простите, искренне верю, что природа надрывалась, рыдая над нами – тупо повторяющими, что боялись давки и толпы, а потому не пришедшими. Или просто проигнорировавшими возможность осознания того факта, что Солженицына больше нет.

Я искренне благодарна режиссеру Александру Сокурову, единственному, не побоявшемуся извиниться перед человечеством с экрана телевизора, за то, что он, будучи студентом, побоялся, не выступил в защиту Александра Исаевича. В череде официоза и вынужденно-выдавливаемых из себя речей, это была единственное искреннее мгновение. Все остальное – не стоит того, чтобы стоять на одной странице рядом с именем Солженицына.

За почти 20 лет со смерти Сахарова мы сделали гигантский шаг назад. Тогда, хотя бы ложное покаяние перед умершим Андреем Дмитриевичем вынудило толпы интеллигенции прийти попрощаться, проститься с ним. Сегодня мы оказались чужды даже этого состояния духа.

Правда, не думаю, что это было важно для Александра Исаевича, потому что у него было знание главного, сконцентрировавшееся в собственной Молитве:

Как легко мне жить с Тобой, Господи!

Как легко мне верить в Тебя!

Когда расступается в недоумении

или сникает ум мой,

когда умнейшие люди

не видят дальше сегодняшнего вечера

и не знают, что надо делать завтра,

Ты снисылаешь мне ясную уверенность,

что Ты есть

и что Ты позаботишься,

чтобы не все пути добра были закрыты.

На хребте славы земной

я с удивлением оглядываюсь на тот путь

через безнадёжность сюда,

откуда и я смог послать человечеству

отблеск лучей Твоих.

И сколько надо будет,

чтобы я их ещё отразил,

Ты дашь мне.

А сколько не успею

значит, Ты определил это другим.

Мария Свешникова. http://www.religare.ru/2_56780.html