Христианский взгляд на советский период истории России
Оценка истории России в ХХ веке вызывает острые дискуссии. Советский период не до конца осмыслен и отношение к нему остается болезненным. На вопрос «Что, на Ваш взгляд, главное в трезвом отношении к периоду российской истории 1920-х-1980-х гг и проявлениям советского в сегодняшнем дне?» отвечают писатель Алексей Варламов, театровед Борис Любимов, журналист Константин Эггерт, протоиерей Павел Великанов и протоиерей Игорь Пчелинцев.
Алексей Варламов, писатель, профессор филологического факультета МГУ:
Советский период 1920-х-1980-х годов с гражданской войной, нэпом, социальным геноцидом, гонением на Церковь, войной Великой Отечественной, и дальнейшим движением нашей страны с ее достижениями и провалами был настолько разным и насыщенным, что говорить о чем-то едином невозможно. Советское для меня синоним трагического (вот почему я ненавижу слово «совок»), а трагическое не может быть одномерным и плоским. Оно подразумевает глубину падения и высоту восхождения, трусость и благородство, подлость и мужество, поражение и победу. Это было время невероятного напряжения всех сил нашего народа, и хотя видимая цель его – построение коммунизма – была химерой, и страшно подумать, какую цену мы за нее заплатили, кто знает, каковы были другие, невидимые, ведомые одному Богу замыслы и уроки. Наша история в ее метафизическом измерении обречена быть тайной, загадкой. Согласиться с довольно устойчивым мнением, что Россия двадцатый век проиграла – я внутренне не могу. Другое дело, что мы вышли из этого века страшно обессиленными, обескровленными, с огромными человеческими потерями и сегодня переживаем период тяжкого восстановления. Что осталось от советского в сегодняшней жизни? Полагаю, что доброго почти ничего, а злого очень много: система образования на наших глазах преступно разрушена, бескорыстие и идеализм осмеяны, лицемерие позднего советского времени сменилось открытым цинизмом и жестокостью. К тем испытаниям, которые на нас обрушились, мы оказались не готовы. У нас не выработался иммунитет против «желтого дьявола» и культа потребления. Но одно для меня несомненно – пути назад нет. Ностальгия по советскому бесплодна и бессмысленна.
Борис Любимов, ректор театрального училища имени Щепкина:
Советский период я рассматриваю как самый трагичный за всю историю России. Если конкретизировать, я могу сказать, что такими же трагедиями, которые могли бы привести к исчезновению исторического бытия страны, можно было бы назвать монголо-татарское нашествие и смуту. Смута была короче, нашествие было длиннее. Если бы советский период продлился еще сто лет, Россия перестала бы существовать. Достижения, которые были сделаны страной и народом в советское время – отдельный вопрос. Христианин вообще не должен рассматривать трагедию и даже поражение как повод для уныния. Я вспоминаю строки Пастернака об этом времени – о «жизни, бедной на взгляд, но великой под знаком понесенных утрат». Именно эти «понесенные утраты» в то же время приводили к очень большим достижениям – не благодаря революции и советской власти, а вопреки им. Существующий строй провоцировал появление некой энергии сопротивления. Посмотрим список новомучеников 1930-х годов: поражает не столько количество преступлений, доносов, мерзости в то время, сколько величие святости людей, которые знали, на что они шли. Для меня письма отца Павла Флоренского из Соловецкой ссылки, не менее значимы чем его книга «Столп и утверждение истины». Я недавно перечитал вновь переизданные труды Бахтина по Рабле – то, что человек в 20-е, 30-е, 40-е годы мог писать о Достоевском и Рабле так, как будто никакой советской власти вокруг вообще не было – потрясает. «Реквием» Ахматовой, «Доктор Живаго» Пастернака, «Мастер и Маргарита» Булгакова, фигура Солженицына, наука, культура, исполнительское искусство, кинематограф – великолепны не благодаря революции, а вопреки. Можно подумать, какой могла бы быть страна, если бы не мировая война и «красное колесо», но тем не менее достижения страны в этот период меня и потрясают и вдохновляют. При всей моей любви к немецкой культуре ничего похожего под Гитлером создано не было; если Томасу Манну удалось что-то написать в это время, то в эмиграции, а не на территории страны, которая испытывает на себе все последствия тоталитарного режима. Мой вывод – никакого уныния, а только вдохновение и христианское отношение к советской истории. История ХХ века и поучительна, и трагична, и вдохновляюща.
К наследию советского периода, например, в символике я отношусь резко отрицательно. Я понимаю, что был момент в 1991 году, когда такое отношение можно было зафиксировать на законодательном уровне. Это, как и многое другое, было упущено, и теперь надо терпеливо ждать. Думаю, что потребуется как минимум столько же лет, сколько продлилась советская власть, чтобы появились люди, может быть, родившиеся после 1991 года, которые увидят уже совсем другую страну. А пока мы несем на себе это тяжкое историческое бремя.
Протоиерей Павел Великанов, проректор по научной работе Московской Духовной Академии:
Трезвое отношение требует спокойного критического взгляда на историю, но минувший советский период ещё слишком близок к каждому из нас, причем не столько хронологически, сколько своей инерцией, неизжитой до сих пор. Здесь самое сложное и самое главное – суметь отделить «советское» от «русского». И тут возникает серьезная проблема: чем мерить? Если бы удалось всё перевести в рамки «мирового сионистско-жидовского заговора» и массово одураченных невинных русских людей – было бы гораздо проще. Но, увы, корни «власти Советов» куда глубже уходят в потаённые уголки русской души. Именно этим объясняется столь болезненная реакция на любые попытки открыто осудить советский строй – начинает казаться, что пытаются вырвать из нашего человека саму душу. Но этот страх – ложный и бывает лишь тогда, когда нет в душе чего-то более вдохновляющего, нежели память о былом.
Христианину в этой ситуации проще: у него есть только одна мера – Божественные заповеди. То, что эта воля Божия, изложенная столь немногочисленными словами, грубо попиралась и до революции, и после – факт неоспоримый. В какое время наш народ отрёкся от «силы благочестия», сохранив до поры лишь одну видимость православности – вопрос открытый. Но до тех пор, пока мы не поймём, каким образом сегодня мы должны выполнять данные нам заповеди, именно выполнять, а не по-фарисейски забалтывать ультрадуховными отговорками – мы не сможем беспристрастно оценить советский период. Всё ведь слагается в сердце, а оно – твоё, родное, единственное, и когда в нём понамешано и советского, и русского, и европейского, и азиатского – самому никогда не разобраться… Истинно святой человек не стыдится и не стесняется того, что видит всю греховную скверну своей души, но сквозь это зрение всё более и более возрастает в покаянии и любви к Богу – тем же путём должен пройти и наш народ, по мере исполнения заповедей озаряясь Божественным светом и уже только в нём оглядывая минувшие вехи своей истории.
Константин Эггерт, член британского Королевского института международных отношений
Прежде всего, не вполне понятно, что подразумевается под трезвостью. Трезвый взгляд – не обязательно объективный. Попытка создать баланс хорошего и плохого в советском периоде истории будет именно искусственной. Мне кажется, главное, что необходимо при взгляде на этот период, как и на любой другой – это честность и способность давать моральные оценки. От этого при обсуждении советского периода истории никуда не уйти. Именно моральная, христианская оценка того, что происходило в советское время, поможет очень быстро определить, чего было больше – хорошего или плохого, и как таким образом оценивать этот период.
С моей личной точки зрения, в этом периоде было значительно больше негативного. И этот негатив практически полностью перевешивает отдельные хорошие моменты, которые существовали в советский период. Уничтожение миллионов – если не десятков миллионов – жителей страны, классовая борьба, возведённая в абсолют, уничтожение религии и частной собственности привели к моральной, политической, генетической катастрофе, которую никак не оправдывают ни успехи в космосе, ни победа в войне, ни балет, ни созданные в этот период значительные произведения науки, культуры и искусства.
Можно сказать, что тогда создавалась замечательная детская литература, что в Советском Союзе работали Прокофьев и Шостакович, танцевала Уланова. Но всё это, равно как и всеобщее образование, будучи хорошим само по себе, абсолютно меркнет перед преступлениями, которые были совершены коммунистическим режимом, и никоим образом не может сбалансировать оценку.
Советское сегодня везде. Это, прежде всего, неуважение к человеческой личности, которое начинается в отсутствии уважения к себе. Люди современной России в значительной степени не уважают себя, а потому не хотят и не могут уважать других. Это, наверное, самое главное тяжёлое наследие, которое мы сегодня имеем. А другим наследием этого периода стали всепоглощающий цинизм и неверие (как в религиозном, так и в общечеловеческом смысле слова), которые охватили страну.
Протоиерей Игорь Пчелинцев, член Межсоборного присутствия Русской Православной Церкви:
Что касается моего личного отношения, я не испытываю восторга от советского времени. Это было время, когда мы росли, взрослели, и другого у нас не было. Но даже не будучи в полном смысле слова диссидентами, инакомыслящими, мы все равно чувствовали какое-то внутреннее сопротивление против той неправды, которая пробивалась сквозь лакированную советскую действительность.
Сейчас, думаю, «советское» никуда не ушло: оно слишком глубоко сидит в людях даже на уровне слов и понятий. К примеру, иногда и нынешние церковные люди, используют советские понятия чтобы пояснить какую-то свою церковную мысль: «Вспомните, как было в комсомоле. Вот в Церкви то же самое, только по-другому». Конечно, это выглядит не очень красиво. Но пока в людях живет советский менталитет, мы, наверное, будем вынуждены не отказываться от этого, просто чтобы в некоторых случаях люди нас больше понимали.
Сейчас, наверное, мы вправе делать весьма категоричные заключения о советской действительности, о гонениях на Церковь, жестокой политике советской власти. Но мы не должны воевать, переходить на личности, ругать нынешних коммунистов. Надо говорить, уважительно относясь даже к заблуждениям людей, ведь они заблуждались и заблуждаются о советском времени искренне, не понимая, в чем их ошибка, и нам надо помнить, что Бог любит и их и хочет им спасения.
Может быть, они должны прийти к трезвому пониманию того, что было при коммунизме, не путем взаимного мордобоя и оскорблений, даже не путем человеческих дискуссий, а через некий тайный, сокровенный разговор Бога с этими людьми. А мы иногда пытаемся на себя взять миссию разъяснения, что вот что мы теперь понимаем, что было в советское время и готовы всем все объяснить, никого не жалея. Но это неправильно. http://www.religare.ru
admin wrote:
Лев Гудков
Русская душа
Предлагаем Вашему вниманию очередную статью из цикла «Русская душа», опубликованного англоязычном Интернет-журнале Russia Profile http://www.RussiaProfile.org. В 15 статьях российские и иностранные авторы анализируют с современных позиций это живущее уже около 150 лет представление пишущих о России. Автор данной публикации – социолог, директор Аналитического центра Юрия Левады (Левада-Центра), главный редактор журнала «Вестник общественного мнения» Лев Гудков.
Мотив «загадочной русской души», с трудом постигаемой иностранцами, возник во Франции в конце 19-го века после открытия русского «психологического» романа и признания его растущей популярности в Европе. После пугающих стереотипов дикого казака с нагайкой в Париже, карикатурного изображения оскаленного медведя, нависающегося с Востока над Европой или русского царя в качестве жандарма на троне, читающей публике в Европе предстал новый герой – мягкий, чувствительный или, напротив, витальный, мятущийся между разными безднами человек, не способный к решительному действию и однозначному выбору. Такая ситуация «открытия» еще не раз повторится и в дальнейшем – в двадцатые и пятидесятые годы 20-го века. Напомню лишь о книге К.Меннерта «Советский человек», поразившей в конце 1950-х-начале 1960-х годов западных немцев тем, что оказывается «русские», в сущности, такие же люди как «мы»: не едят детей, любят, мучаются, надеются, живут и, кажется, мало думают о победе коммунизма во всем мире.
Но тогдашний первый шок от знакомства с «русской душой» был самым сильным и продолжительным. Присущая этому типу романа бесформенность характеров, отражающих переходность пореформенного времени, эрозию жесткого сословного порядка, неопределенность этики, дефициты субъективного самоопределения, переживательность, подростковая незрелость и безответственность, смещение действия к бесконечным разговорам и т.п. составляла сильный контраст с привычным типом буржуа или городского патриция, вроде Будденброков, давным-давно прошедшего суровую школу протестантского аскетизма и методического самоконтроля, воспитания деловой честности, правовой дисциплины, готовности к учету интересов другого человека как само собой разумеющихся условий общественного порядка. Едва ли кто тогда принимал во внимание, что мягкость, эмоциональность, метафизичность и особая человеческая теплота отношений, поразившая европейцев и оказавшаяся столь притягательной для их творческой среды (вспомним хотя бы отношение Рильке к России), суть следствия архаической примитивности социальных отношений и неразвитости общества, зависимости его от произвола никому не подотчетной власти. Такой герой воспроизводит состояние людей, для которых закрыты сферы политического участия, публичной жизни, гражданского общества и любые формы самовыражения, кроме демонстрации чувства верноподаничества. (Нечто похожее было характерно и для «немецкой души», над «гордым полетом в небесах» которой в свое время довольно зло иронизировал Гейне).
Как и во многих других случаях культурного заимствования, этот миф о русской душе был воспринят и в самой России, где он стал одной из составляющих структуры национальной идентичности, поддержанием которой особо озабочена была интеллигенция, испытывающая все комплексы национальной неполноценности, характерные для элит в странах запаздывающей модернизации. Признание Западом особых качеств «русских» стало условием завершения и закрепления основ идеологии русской культуры. Русская национальная культура, начавшая формироваться в своем противостоянии Западу после войны с Наполеоном, окончательно определилась лишь с признанием ее достижений к началу ХХ века. Только после этого оказались возможными и другие оценки, в том числе и негативные интерпретации, отдельных элементов русской идентичности (вспомним бердяевское рассуждение о «бабьем начале» в русской душе). В дальнейшем миф о русской душе мог дополняться многими другими тематическими мотивами, но главное оставалось неизменным, а именно: представления о мягкости, женственности природы русского человека, его чувствительности, страдательности и пассивности, противопоставляемые волевой жесткости («холодному рационализму» и «формализму»), целеустремленности и ответственности западного человека. От этих приятных или утешительных рассуждений не осталось ничего после того, как революционная солдатня, предводительствуемая большевиками, смела старый порядок и установила свой, не знающий сомнения и жалости, рефлексии и сочувствия.
Победители выдвинули свой образец «нового человека», не просто лишенного культуры, но стремившегося без всякой жалости сломать и уничтожить «отжившие формы старого мира». Если для русской эмиграции то было воплощением «грядущего Хама» (в мужском роде, отметим), о котором пророчествовал Мережковский, то для строителей коммунизма такой человек был прообразом будущего общества и «сознательных» отношений в нем.
Целая галерея образов «настоящего человека» и советского патриота – от Павла Корчагина до Коммуниста, сыгранный Евгением Урбанским в одноименном фильме, или однорукого председателя колхоза, изображенного Михаилом Ульяновым, заставили не просто забыть о метаниях русской души, но и воспринимать их как проявления глубоко чуждой человеческой природы. Советская эпоха (вплоть до начала своего разложения, умирания коммунистической веры) не нуждалась в «русской душе», вновь идеологема всплыла лишь в эпоху брежневского застоя, вместе с реанимацией русского национализма, интересом ко всему экзотическому, включая тогдашнюю моду на традиционализм, поисками крайних оснований, компенсировавшими чувства полнейшей безнадежности и национальной ущербности.
Для социолога идеологема особой русской души – не предмет спора (есть ли такая сущность, верно ли ее описывают, не упускают ли размышляющие о сем предмете что-то важное), а объект исследования и изучения того, кто принимает ее, какую функцию она играет, в каких группах она особенно значима и т.п. «Русская душа» – это образец интерпретации целого ряда явлений, структуры коллективной идентичности, своего рода зеркало для ищущих шаблонов самоопределения. Поэтому здесь даны только «положительные значения» коллективной сущности: мы – простые и открытые, мы добрые и гостеприимные, мы терпеливые и непрактичные, миролюбивые и всегда готовые придти на помощь, русская душа – широка и щедра, ее нельзя втиснуть в жесткие рамки логических определений и т.п. Оборотная сторона этих определений – вытеснение из сознания возможности любых негативных оценок «себя».
Примечательное свойство таких конструкций состоит в том, чтобы негативным характеристикам коллективности придать позитивный смысл, перевернуть знак отношения к тем или иным качествам «самих себя» – явно сознаваемую ущербность (бедность, агрессию, грубость жизни и взаимных отношений) превратить в позитивную ценность: «мы бедные», «плохо живем», страдаем от произвола власти, зато мы – совсем особые, духовные; материальные ценности (достаток, удобства) нам противны; мы чужды узости западного формализма и погони за наживой; больше всего мы ценим теплоту взаимности, человеческую близость, взаимопонимание, красоту веры и т.п. При доминировании такого взгляда на русскую душу, только специальный социологический анализ в состоянии показать, что «простота» – это выражение примитивности структуры общества и социальной личности, доминирования вертикали власти, ручного (репрессивного) характера управления людьми; что «открытость» (или «отзывчивость» по Достоевскому) – это постоянная зависимость от Запада, копирование его достижений, при явном неуважении того труда и толщи культурного слоя, на котором только и могут возникать чудеса науки и техники, что это другое выражение имперскости массового сознания («мы ценим вас всех, если вы нас уважаете», то есть готовы подчиняться нам) и т.п., это подавление внутри своей страны любого своеобразия, самодостаточности, культурного и гражданского разнообразия, оборачивающиеся застоем и маниловской мечтательностью. Можно сколько угодно предаваться этим упоительным занятиям и не брать в голову те факты, о которых говорят экономисты, социологи, врачи и прочие специалисты, имеющие дело с грязной эмпирией: уровень агрессии в стране зашкаливает, по числу самоубийств, преступлений, убийств (большинство из которых совершается близкими друг другу людьми), алкоголизму и т.п. – мы не знаем равных среди развитых стран. Сегодня около 75 процентов населения крещены и считают себя «православными», но верят в бога (в бессмертие души, в жизнь после смерти и т.п.) – менее 40 процентов; воцерковлены, то есть постоянно участвуют в жизни прихода – 2-3 процента. Наше общество, как говорят, социологи, – аномичное общество, отличающееся высоким уровнем аутоагрессии, социальной дезорганизации и патологии.
Конструкция «русской души» – это то самое зеркальце, которое всегда говорит вопрошающему его одно и то же: кто на свете всех прекрасней, всех белее, всех румяней и т.п. Ничего уникального в этом нет, многие другие страны в свое время проходили эти же фазы так называемого «подросткового сознания», играя с образом собственной души, непохожей на других: «Молодая Германия», «Молодая Польша», «Молодая Испания». Удивляться следует лишь тому, что в России это состояние слишком затянулось, вызывая определенные опасения и насмешки. Так, еще в семидесятых я слышал стебовую пародию: «В сумерках, прыгая с ветки на ветку, я часто думаю: до чего ты загадочна, о русская душа…»
Мнение автора может не совпадать с позицией редакции http://www.religare.ru/2_77557.html
Posted on 16-Июл-10 at 10:03 пп | Permalink
admin wrote:
Про-лайф по-русски
Источник: Православие и мир
«При выполнении хирургических абортов… ведется узи-контроль в режиме реального времени. То есть на экране видно, как именно умирает плод. Все, больше никаких абортов, никогда. Жаль, что потребовалось 13 лет, чтобы к этому прийти», – написал недавно в своем «Живом журнале» акушер-гинеколог из России, много лет практикующий в Лондоне. Во всем мире существует движение, старающееся донести нехитрую истину, что аборт – это зло, до всех врачей, а главное – до самих матерей. В основном этим заняты представители христианских конфессий. А что в России – рекордсмене мира по абортам?
Россия лидирует во многих рейтингах. Убийства и самоубийства, героиновая наркомания и продажа крепкого алкоголя, работорговля и аборты – везде мы если не на первом месте, то в верхних строчках. В этих бедах принято винить «демократов» – мол, при Советском Союзе такого не было; но это, конечно, очень поверхностный взгляд. Чего-то не было, что-то было, но скрывалось, что-то появилось именно в этот период. Например, аборты, разрешенные декретом Совнаркома в 1920-м. Сейчас на тысячу женщин в России приходится около 30 абортов (и это только совершенных в государственных клиниках, сколько делается в коммерческих абортариях – учету не поддается, называются цифры от 5 до 12 млн в год), – для сравнения: в среднем по Европе этот показатель – 14 абортов на тысячу женщин, а в маленькой Голландии, известной своими вольными нравами, вообще пять. В мире немало стран (в том числе развитых), где аборты запрещены вовсе или ограничены строго медицинскими показаниями, случаями изнасилования или инцеста. Однако Россия входит в число наиболее либерально настроенных к аборту стран, где возможны аборты по широкому спектру причин, в т. ч. в списке причин – и просто немотивированное желание матери.
Впрочем, большинство стран Европы тоже относятся к таким странам. С чем же связан столь разительный разрыв в показателях у нас с «бездуховным Западом»? Многие в качестве отгадки предлагают благосостояние населения. Действительно, забота о гражданах (и даже о негражданах-мигрантах) во многих европейских странах буквально «зашкаливает»: в Америке, в Германии можно вполне сносно жить на пособие по безработице; во Франции бездомным-клошарам раздают мобильники и ноутбуки и открывают пункты, где их можно зарядить.
По сравнению с уровнем начала 1990-х годов, в России число абортов сейчас сократилось на 18%. По словам председателя комитета ГД по вопросам семьи, женщин и детей Елены Мизулиной, это связано с тем, что с 2006 года начала действовать демографическая политика, направленная на увеличение государственной поддержки семьям.
Однако одной социалкой убедить рожать нельзя – иначе самыми малонаселенными были бы более бедные страны, а это не так. Важнейшую роль играет общественное мнение – недаром наиболее жестко ограничивают аборты страны с крепкой религиозной традицией: Португалия, Польша, Филиппины, Израиль, Ирак. Иран, Йемен и др. В Америке тоже позиции противников абортов укрепляются, когда у власти – республиканцы, и ослабевают, когда в Белый дом приходят демократы. А что у нас? «Закона, который дает какую-то моральную оценку аборта, нет, да и не может быть, но через формулировки закона можно сделать вывод – как законодатель относится к абортам. И если исходить из сегодняшнего Закона об основах здравоохранения, то мы можем сказать, что государство никак не осуждает аборт», – обращает наше внимание Елена Мизулина. Однако то, что это говорит руководитель профильного комитета Думы, уже означает, что надежда на перемены есть.
Антиабортная симфония
Встав на путь законодательного ограничения числа абортов, Елена Мизулина столкнулась с серьезным сопротивлением. «Слово «мафия» мне не очень нравится, – говорит она, – но аборты – это определенный бизнес. Мы это почувствовали, когда продвигали закон об ограничении рекламы абортов. Судите сами: закон был разработан и внесен еще в марте 2008 года, а принят только в конце прошлого года. Два года – это беспрецедентно длинные сроки для такого маленького и очевидного закона. Никто не решался выступать против закона публично, и все дрязги и волокита происходили «под ковром»".
Видимо, Елене Борисовне придется испытывать подобное противодействие еще не раз: планы у нее серьезные – добиться всестороннего информирования женщины о происходящем во время процедуры (показать ей фото плода, показать фильм о том, каким образом будет производиться аборт), снизить максимальный срок аборта до восьми недель, отстоять право мужа воспрепятствовать аборту и т. п. Понимает она и весь абсурд положения, при котором врач, даже верующий, не имеет права отказаться от проведения абортов.
Мизулина не скрывает, что одной из основных причин ее негативного отношения к аборту является демографическая, ведь в России – демографический кризис. Однако это не единственный повод для беспокойства. «Речь идет о коллизии прав: если женщина забеременела, сталкиваются несколько различных прав. А наше законодательство однозначно делает вывод в пользу права матери на аборт, – говорит Елена Борисовна, доктор юридических наук. – Я лично не считаю, что вопрос должен решаться так однозначно, особенно если речь не идет о ситуации, когда продление беременности угрожает жизни».
На Рождественских чтениях в этом году впервые за их историю антиабортная тематика удостоилась отдельной секции. Даже двух! И на одной из них случился своего рода «симфонический прорыв»: под итоговым документом поставили свои подписи не только православные борцы с абортами, но и Елена Мизулина.
По итогам секции было принято решение создать при думском комитете по вопросам семьи, женщин и детей рабочую группу, куда вошли представители трех основных конфессий и специалисты, для разработки законопроекта по итогам секции (основной их лейтмотив председатель секции иеромонах Димитрий (Першин) сформулировал так: «Не запретить аборты, а поддержать беременных, в сколь бы трудной ситуации они бы оказались»). Однако на вопрос, как точно новый закон будет бороться с абортами, Елена Борисовна однозначно ответить не берется: законотворчество – процесс компромиссов и соглашений. Так что на одно лоббирование законов специально обученными людьми надеяться не приходится; чтобы что-то произошло, надо к этой симфонии присоединяться и нам самим. А значит – подобрать себе подходящие инструменты по вкусу.
Спасая взятых на смерть
«Какие же вы православные? Вы, наверное, католики – это они против абортов, а православные против абортов не выступают», – сказала однажды мировая судья москвичу Андрею Хвесюку, разбирая дело об административном правонарушении. Правонарушение заключалось в пикетировании абортария: Андрей Хвесюк, основанное им и его друзьями Движение сопротивления убийству детей (сокращенно – СУД) – это русский про-лайф (то есть движение в защиту жизни) новой формации.
Фразу судьи Андрей называет обвинительным вердиктом православным борцам с абортами. Действительно, в России антиабортное общественное движение представлено недостаточно ярко. В основном это пока православные и протестанты, ведущие просветительскую деятельность через приходские газеты, сайты и стикеры в метро. Немногих действующих проектов поддержки кризисных беременностей (таких, как и православный медико-просветительский центр «Жизнь», московский фонд «Семья и детство», фонд св. Димитрия Солунского в Санкт-Петербурге и др.) явно не хватает, немногие и знают о них.
«Я столкнулся с проблемой: люди идут в дела милосердия, в миссионерство, но не идут в про-лайф, – говорит Андрей. – Я бы даже сказал, что в Церкви до сих пор нет консенсуса по про-лайфу – что нам следует делать». Ко многим предложениям Мизулиной Хвесюк относится скептически, называя их полумерами, совершенно неэффективными и нравственно ущербными, и очень досадует, что многие его коллеги по борьбе с абортами не разделяют этой точки зрения. «Соглашаясь просто на снижение срока и другие половинчатые меры, мы как бы говорим от лица православных: «Хорошо, не убивайте детей старше восьми недель, а младше – убивайте пожалуйста». Во многом вследствие такой половинчатой позиции церковного про-лайфа, он как бы застыл на одном месте, не развивается. Люди чувствуют фальшь и отворачиваются. Легальность аборта неприемлема для православного человека, христиане должны безоговорочно добиваться законодательной защиты жизни человека с момента зачатия, а значит – полного запрета абортов», – говорит он.
Первые акции Движение СУД провело в 2008 году – и тогда же участники попали «на прием» к мировому судье-религиоведу. С апреля 2009-го ими начато регулярное точечное пикетирование абортариев, теперь уже пикеты проходят по всем правилам, согласуются с властями, и в отделение никто больше не попадает.
Более чем за год было проведено около 40 пикетов у пяти абортариев. Результаты пока невелики, но есть: одна клиника в знак капитуляции убрала объявление об этом роде «услуг» с сайта (а значит, по крайней мере сильно сократила их объем, ведь основную массу клиентов абортарии получают именно через интернет). Другая перестала принимать женщин, желающих убить ребенка, через парадный вход, вместе с больными другого профиля: для них сделали отдельный вход со двора.
Но основное внимание про-лайфистов – не столько клиникам, сколько прохожим, работающим и живущим в непосредственной близости от абортария. Люди реагируют по-разному: по свидетельству Андрея Хвесюка, 90% прохожих считают, что аборт – убийство, но многие стараются его оправдывать теми или иными жизненными обстоятельствами. И здесь, как и у миссионеров (многие участники движения – прихожане храма Апостола Фомы на Кантемировской и первые мероприятия проводили по благословению и при активном участии погибшего в 2009 году миссионера о. Даниила Сысоева), дело христиан – свидетельствовать людям истину, а уж они пусть выбирают. Реальность и близость убийства, понимание, что кровь детей льется каждый день здесь, в соседнем доме, пробивает окаменелые сердца. Совесть есть у всех, и, возможно, в критический момент принятия решения это всеянное слово даст плод, надеется Андрей.
Начиналось сопротивление с трех человек, сейчас на акции могут единовременно выйти до десяти, а всего время от времени в уличной агитации принимают участие около сорока человек, мужчин и женщин примерно поровну, молодых и пожилых – тоже. «Всем православным уже давно понятно, что аборт – это грех, – говорит Хвесюк. – Но борьба с грехом – личное дело человека, она не требует каких-то социальных форм. А аборт – это грех против ближнего, это убийство. В Основах социальной концепции РПЦ сказано, что печалование перед государственной властью о правах и заботах угнетаемых – наш христианский долг. А ведь жизнь домашних животных защищена в России существенно лучше, чем жизнь целой категории людей. Поэтому про-лайф должен стать не просто богословской конференцией, но активной социальной, даже социально-политической силой, участвующей во всех формах легального влияния на законодательную власть и на формирование общественного мнения. Основой деятельности движения в защиту жизни должна стать активная пропаганда нравственного отношения к ближнему – а для беременной женщины нет более «ближнего», чем ребенок во чреве в прямом смысле этого слова».
«Я не знаю показаний к аборту»
Частое возражение идее полного запрета абортов – расцветет сеть нелегальных абортариев. Однако считать это аргументом против запрета детоубийства странно: задача Уголовного кодекса – не сделать преступление комфортным, а, напротив, максимально вытеснить его за обочину социума, даже если совсем искоренить его и не удается. Другой вопрос – как быть с абортами по медицинским показаниям?
«Когда говорят о медицинских показаниях, – поясняет акушер-гинеколог роддома при московской горбольнице № 70 Роман Гетманов, – имеют в виду два варианта: когда беременность угрожает жизни матери, и когда пренатальная (то есть внутриутробная) диагностика свидетельствует, что ребенок родится инвалидом. Вы знаете, я более двадцати лет работаю акушером и не знаю ни одного показания к аборту. А задача медицины – сделать все, чтобы даже самая больная женщина могла нормально доносить и родить. По-настоящему тяжелые случаи составляют менее 2% от всех беременностей, и благодаря развитию науки их число сокращается: уже можно через кесарево сечение спасать детей, которых раньше выходить было невозможно. Ни прием психотропных препаратов, ни онкология не помешают женщине родить, если она ясно понимает, что из себя представляет аборт».
Несколько особняком, по словам Романа Николаевича, стоят случаи беременности онкобольных. На собственно вынашивание плода онкология повлияет едва ли – на тех стадиях, когда это возможно, редкая женщина окажется в ситуации зачатия, – но часто смерть матери наступает через несколько лет после родов: развитие эмбриона может «подхлестнуть» процессы роста раковых клеток. Несколько лет назад на конгрессе в Польше Гетманову рассказали о планах Католической Церкви канонизировать онкобольную женщину, решившуюся родить и вскоре умершую. Однако аборт – операция тоже далеко не безопасная для женского организма, к тому же, как всякий грех, отлучающая женщину от Бога, Чья помощь ей так нужна в болезни.
«Пренатальная диагностика в ее нынешнем варианте в России – это не просто реализация права женщины на информацию, она агрессивно навязывается женщине, и, я уверен, это делается только ради абортов, – говорит священник Максим Обухов, руководитель Православного медико-просветительского центра «Жизнь». – Я знаю массу случаев, когда пренатальные диагнозы ставятся слишком смело, на грани фальсификации, и сразу женщина направляется на аборт. Таким образом снижаются затраты страховых компаний: больному ребенку не надо делать дорогостоящих операций, улучшается статистика по здравоохранению – больных-то рождается меньше.
Скорее, наоборот, про-лайфисты выступают поборниками права на информацию, ведь обычно беременную женщину не ставят в известность, что анализ, связанный с проколом околоплодного мешка, небезопасен сам по себе, безопасность ультразвукового воздействия на плод при скрининге тоже никем не доказана!» «Если даже ребенок заведомо болен – это тоже область особой ответственности медицины, бесчеловечно его за это убивать», – добавляет Роман Гетманов.
Своей текущей задачей Движение сопротивления убийству детей видит создание многотысячного активного православного про-лайф-движения, которое смогло бы пробудить людей от нравственной спячки, подготовить общественное мнение к введению законодательной защиты жизни с момента зачатия.
Одной из составляющих такой подготовки должно стать развитие системы соцподдержки рожениц, прислушавшихся к антиабортным аргументам (впрочем, наличие такой соцподдержки не может быть условием для ограничения абортов: запрет на убийство детей должен быть безусловным). Необходимо создавать в обществе атмосферу нетерпимости к абортам, мониторить клиники, где нет абортариев, чтобы поддерживать их. А на вопрос, действительно ли Андрей Хвесюк надеется, что чиновники добровольно откажутся от такого прибыльного бизнеса, как аборты, отвечает оптимистично: «Отказались же они от игорного бизнеса! Я уверен, что и во власти довольно много людей, чья совесть еще не сожжена. И в любом случае Бог на нашей стороне, а значит, если на то будет Божия воля, никакие чиновники и медики-лоббисты не устоят». http://www.religare.ru/2_77612.html
Posted on 16-Июл-10 at 10:17 пп | Permalink